The Christianization of the indigenous peoples of Siberia served as a means of incorporating non-Russian peoples into the Russian Empire. This was carried out through both centralized, targeted missionary activity by the Russian Orthodox Church (hereinafter ROC), and as a passive, decentralized, and unorganized process through contacts with the Russian population through joint economic, social, and cultural activities. The paper analyzes the natural and geographical conditions, geopolitical situation, migration and colonization processes, religious landscape, and local self-government in the Khakass-Minusinsk Region. The mutual influence and interaction of various sociocultural and religious cultures (indigenous, old-timer, and migrant) in a border area open to migration is examined. As a result of territorial development, by the end of the 19th century, the ethnosocial structure of the population became dominated by newcomers, while the share of indigenous people decreased to 17 %. Zones of internal and intra-civilizational frontier emerged – mixed Khakass-Russian settlements. The parish communities of the Russian Orthodox Church in the Khakass-Minusinsk Region were formed in contact zones, which brought together different ethnic and social groups within a single parish, breaking the isolation of Khakass clans and seoks. The authors note that Orthodox parishes in the Khakass-Minusinsk Region served as a frontier where interreligious, interethnic, social, and cultural interaction and the spread of Orthodoxy occurred. The conversion of the Khakass people to Christianity occurred not only and not primarily as a result of the targeted activities of the Russian Orthodox Church, but also through contacts between the indigenous and immigrant populations in these "frontier" zones.
Siberia, Khakass-Minusinsk Region, frontier, religious frontier, migration, contact zone, Khakass people, Russian Orthodox Church, Christianization, cultural landscape, church parishes
Современная историография разнообразна в теоретико-методологических подходах, включая концепции, основанные на американской теории «фронтира» (Ф. Тернер, 1893). Теория позволяет изучить взаимовлияние и взаимодействие различных социокультурных и религиозных типов культур (аборигенного, старожильского, переселенческого) в приграничной территории, открытой для миграций.
Цель исследований – определение особенностей обращения в православие коренного населения Хакасско-Минусинского края в контексте теории фронтира.
Теоретические основания. В начале 1990-х гг. историки стремились выйти из методологической изоляции и соответствовать тенденциям «интернационализации научного знания» [1, с. 3]. В течение трех десятилетий сложились научные школы, был накоплен опыт применения теорий в изучении различных проблем истории Сибири, появились обобщающие работы, посвященные анализу зарубежной, российской историографии [2–4]. В начале 2000-х гг. концепция фронтира, разработанная Фредериком Джексоном Тернером, начала активно внедряться в российскую историографическую традицию, что стало важным этапом в осмыслении процессов колонизации и формирования национальной идентичности. Новосибирскими историками была разработана концепция «сибирского фронтира» и соответствующего понятия [5, 6].
Исследователи выделили три стадии «фронтира»: внешний, внутренний и внутрицивилизационный. Внешний фронтир – формирование контактных зон между пришлым и коренным этносом, внутренний – процесс включения новых территорий в состав Российского государства посредством взаимодействия различных хозяйственно-культурных типов и этносов, внутрицивилизационной фронтир – формирование нового сообщества, либо нового варианта старой общности на основе различных типов взаимодействия [7, с. 101]. Красноярский историк А.С. Хромых рассматривал колонизацию как явление фронтира [1].
В 2021 г. в Красноярске состоялась Всероссийская научная конференция «Пространства советского фронтира», посвященная памяти профессора В.В. Гришаева. Докладчики продемонстрировали многообразие подходов к теории фронтира, в т. ч. как «новый способ сборки исторического материала, один из форматов самопонимания истории», оценки и перспективы фронтирных теорий для изучения советской истории. Они отметили, что понятие «фронтир», как приграничная территория и зона нового освоения, достаточно хорошо проработаны, а социально-демографические и экономические его аспекты только начинают серьезно исследоваться [8]. Историк из Бурятии Н.И. Атанов с точки зрения фронтира рассматривает «историю кяхтинского феномена». Он пишет, что Буринский договор от 20 августа 1727 г. и Кяхтинский трактат от 14 июня 1728 г. определили южную границу России с Китаем и условия русско-китайской торговли [9, с. 3–9].
В 2016 г. было инициировано сетевое издание «Журнал фронтирных исследований», которое с момента своего основания демонстрирует высокий уровень научной значимости и актуальности. Издание продолжает свою деятельность и в настоящее время, активно развиваясь и укрепляя свои позиции в академическом сообществе. Некоторые авторы в фокусе фронтирных исследований представляли миграцию, был выделен интересный аспект «ментальное переживание фронтирного состояния» в процессе и результате миграции [10, с. 11–15]. Фронтир как особая культурная модель разработан сибирским ученым И.П. Басалаевой.
Н.С. Якушенков отмечает, что американский фронтир – эталонная модель, но необходимо разработать типологизацию фронтира на основе следующих маркеров: гетеротопия и трансгрессия. Первое является результатом встречи с новыми природными и культурными ландшафтами, второе – формированием новых культурных явлений [11, с. 288–298].
В последние годы теория фронтира является основой исследований в разных отраслях гуманитарных и общественных наук. Она по-прежнему имеет широкие эвристические возможности в изучении разнообразных научных проблем. В.Н. Косторниченко анализирует ранее неизученные в отечественной историографии работы выдающихся представителей западной исторической науки, внесших значительный вклад в разработку понятия «фронтир» [12].
Эвристические возможности теории фронтира демонстрируют современные исследователи М.С. Топчиев, В.С. Дрягалов, которые изучают понятие трансгрессии, как черту поведения, а пределом выступает фронтир [13]. И.И. Юрганова считает, что «миссионерство размывало фронтирные границы, но значительные территориальные просторы востока Сибири обусловили его специфику» [14,
с. 32–41]. А.В. Овчинников, применяя инструментарий теории фронтира, пытается выявить место этногенетики в изучении «воображаемых границ между представителями этнических групп, мигрантами и местным населением». Возможно, именно междисциплинарность фронтирной теории позволит опровергнуть тезисы о необходимости «сохранения структуры генофонда», обеспечения «генетической безопасности народа», используемые противниками миграционных процессов, смешанных браков [15]. Красноярский историк Е.Л. Зберовская исследует социокультурную составляющую российской колонизации Сибири на основе соединения теории фронтира и теории систем. Она отмечает, что «подвижная граница выступает как энтропийное поле, где происходит взаимодействие разных культурных миров» [16].
С.В. Мельникова применяет фронтир как «культурно-философское измерение» для интерпретации сочинений православного духовенства, которые являются классическим вариантом «сибирского текста». По ее мнению, фронтир не только исторически конкретный процесс, но и «универсальная социокультурная и философская категория для социального и ментального измерения пространства». Она справедливо утверждает, что специфика сибирского фронтира определялась более значимым, чем в протестантской Америке, религиозным фактором. Русская православная церковь, как государственная и господствующая конфессия, являлась непосредственным и официальным участником освоения региона, обеспечивала задачу культурной инкорпорации в Российскую империю [17].
Таким образом, можно констатировать, что на сегодняшний день в сибирской науке сложились школы на основе теории фронтира: томская [18, 19], новосибирская [5, 6], красноярская [1, 8, 16] и другие. Фронтир – это не только пространство, но культурная парадигма, «встреча-с-чужим», что позволяет исследовать проблему христианизации, ассимиляции автохтонов Сибири на основе междисциплинарного дискурса, стройно и логично обосновать региональные особенности христианизации. Рассмотрение истории коренных народов Сибири в контексте теории фронтира создает важную исследовательскую перспективу.
Результаты и их обсуждение. Во второй четверти XIX в. христианизация автохтонов Сибири переместилась в православные приходы и была возложена на приходское духовенство. Приходы в Хакасско-Минусинском крае исторически формировались в контактных зонах, состав прихожан был смешанным хакасско-русским. В конце XVIII в. во всех приходах проживали крещеные хакасы, но к 1860-м гг. их доля снизилась до
60 %. В сельских приходах до конца первой четверти XIX в. шел процесс взаимодействия и взаимообмена во всех сферах жизни приходского сообщества, что
объективно способствовало его интеграции. В приходах, образовавшихся во второй половине XIX в. «киселевскими» и «казенными» переселенцами (Шелаболинский, Моторский, Верхнекужебарский, Собинский и др.), новокрещеные отсутствовали или были в незначительном количестве. Для переселенцев второй половины XIX в. была характерна низкая социальная и культурная адаптированность в отличие от переселенцев XVIII – первой половины XIX в.
В Хакасско-Минусинском крае в одном приходе оказывались разные этнические и социальные группы населения, нарушалась изолированность хакасских родов и сеоков. Приходы стали фронтиром – местом контакта различных социокультурных традиций. В середине XIX в. в тридцати с лишним населенных пунктах Саянского острога – селах Бейском, Шушенском, Очурах, Тесь и деревнях Каптырево, Шунеры, Усть-Сыда и других – бок о бок проживали хакасы и русские. Прихожанами Бейской, Аскизской, Градоминусинской, Шушенской, Бараитской, Новоселовской, Абаканской церквей были принявшие православие бельтирцы, качинцы, койбальцы и другие. В.Т. Дадаев «с малых лет жил у русских в услугах, приобрел их обычаи», отмечается в документах. В Качинской степной думе только в 1843 г. перешли в оседлое состояние 470 человек (Государственное казенное учреждение Республики Хакасия «Национальный архив Республики Хакасия» (НАРХ). Ф. 114. Оп. 38. Д. 10.
Л. 442). В Кизильской степной думе в 1837–1850-е гг. указаны, как крестьяне, 86 хакасских семей. В 1833–1860 гг. только в одной Ужурской волости крестьянское сословие пополнилось 113 домохозяевами-инородцами [20, с. 179].
Даже некрещеные хакасы носили русские имена и фамилии. По обычаю, новорожденному давали имя первого встречного (Муниципальное казенное учреждение «Архив города Минусинска» (МГА). Ф. 17. Оп. 1. Д. 73). Н.А. Костров, член-сотрудник «Сибирского Отделения Императорского Русского Географического Общества», служивший Минусинским окружным начальником в 1855–1860 гг., писал, что северные качинцы, крестившиеся в XVII–XVIII вв., «забыли не только родные обычая, но и родной язык» [21, с. 3].
Возникли зоны внутреннего и внутрицивилизационного фронтира – смешанные хакасско-русские поселения. В смешанных приходах происходило религиозное взаимодействие, обмен хозяйственным опытом и навыками, новые культурные традиции. Важно отметить развитый адаптационный механизм российского крестьянства, задачами которого были выживание и гармонизация отношений с окружающей средой. В отчетах Енисейской епархии о миссионерской деятельности отмечалось, что религиозные верования хакасов перенимались пришлым населением, вызывали страх, а религиозные практики в равной степени привлекали и хакасов, и русских (Извлечение из епархиального отчета о миссионерской деятельности в Енисейской епархии за 1891 г. // Енисейские епархиальные ведомости. 1892. № 14–15. С. 18–24), известны случаи обращения русских к шаманам [21].
Хакасский ученый-тюрколог, филолог С.Д. Майнагашев (1886–1920), исследуя шаманизм хакасов, отметил его трансформацию под влиянием православия. Поскольку две религии не противопоставляются друг другу, а перерождаются в другую, «более одухотворенную». Дух, покровитель человека с момента его рождения – «Ымай», под влиянием христианских идей трансформировался в Ангела-хранителя [22].
Православные приходы являлись не только зоной взаимодействия, но и конфликта. Причинами столкновения местного населения и русских людей выступали территория пушного промысла, вопросы землепользования, управления и др. (НАРХ. Ф. 296. Оп. 1. Д. 13; Ф. И-2.
Оп. 1. Д. 796. Л. 6–6 об.). Вместе с тем конфликт имеет объединительные функции, так как это означает, что имеется общий объект спора. Это механизм приспособления к новым условиям [16,
с. 283–284]. Последствия конфликта всегда двойственные, в данном случае процесс консолидации и самоидентификации хакасского народа замедлился, но одновременно, внутриэтнические различия постепенно стирались, ускорились ассимиляционные процессы, но на иной культурно-религиозной основе.
Во второй половине XIX в. в Хакасско-Минусинском крае произошли заметные этносоциальные процессы: концентрация расселения хакасского этноса, сокращение старожильческого населения, увеличение переселенцев из центральных и южных губерний России, усложнение национального состава. Межгрупповые отношения мигрантов и местных жителей стали менее комплиментарны. Низкая адаптация мигрантов второй половины XIX в. к иной этнокультурной, географической среде, трансформация этнической идентичности привели к переменам приходской жизни: отток новокрещеных прихожан из смешанных приходов, сокращение количества смешанных приходов в три раза, образование приходов ясачного населения.
Заключение. Природно-географические условия Хакасско-Минусинского региона, миграционные процессы, культурные и религиозные особенности, а также развитая система местного самоуправления помогли сохранить самобытность, духовные традиции и кровнородственные связи коренных народов. Под влиянием совокупности факторов приходские общины РПЦ формировались в контактных зонах. В приходах оказывались разные этнические, социальные группы населения, они стали зонами цивилизационного и внутрицивилизационного фронтиров: межрелигиозное, межэтническое, внутриэтническое, социальное и культурное взаимодействие и распространение православия. Таким образом, обращение в христианство хакасов происходило не только и не столько в результате целенаправленной деятельности РПЦ, а преимущественно посредством контактов коренного и пришлого населения в зонах «фронтира» – низовых структурах РПЦ.
1. Hromyh A.S. Russkaya kolonizaciya Sibiri posledney treti XVI – pervoy chetverti XVII veka v svete teorii frontira: avtoref. dis. ... kand. ist. nauk. Tomsk, 2008. 31 s.
2. Konev A.Yu. Istoriograficheskie i metodologicheskie grani sibirskogo «frontira» // Istoricheskiy vestnik. 2023. T. 44. S. 270–285.
3. Soboleva T.N., Bobrov D.S. Sovremennaya rossiyskaya istoriografiya koncepcii frontira // Izvestiya Altayskogo gosudarstvennogo universiteta. 2011. № 4–1 (72). S. 182–193.
4. Teoriya frontira i ee primenenie v otechestvennoy istoricheskoy nauke / A.A. Gazieva, M.M. Vagabov, M.N. Farhshatov [i dr.] // Voprosy istorii. 2023. № 12–3. S. 118–123.
5. Frontir v istorii Sibiri i Severnoy Ameriki v XVII–XX vv. / D.Ya. Rezun, V.A. Lamin, T.A. Mamsik [i dr.]. Novosibirsk, 2001. 113 s.
6. Frontir v istorii Sibiri i Severnoy Ameriki v XVII–XX vv.: obschee i osobennoe / D.Ya. Rezun, V.A. Lamin, T.A. Mamsik [i dr.]. Novosibirsk, 2003. Vyp. 3. 128 s.
7. Shilovskiy M.V. Frontir i pereseleniya (sibirskiy opyt) // Frontir v istorii Sibiri i Severnoy Ameriki v XVII–XX vv.: obschee i osobennoe. Novosibirsk, 2003. Vyp. 3. S. 101–118.
8. Grishaevskie chteniya: materialy IV Nacional'noy nauchnoy konferencii, posvyaschennoy pamyati doktora istoricheskih nauk, professora, zasluzhennogo rabotnika vysshey shkoly Vasiliya Vasil'evicha Grishaeva (Krasnoyarsk, 11–12 noyab. 2021 g.) / Krasnoyarskiy gosudarstvennyy agrarnyy universitet. Krasnoyarsk, 2022. 203 s.
9. Atanov N.I. Kyahtinskiy frontir v XVIII–XXI vekah: opyt proryvnogo razvitiya predkov // Vestnik Buryatskogo gosudarstvennogo universiteta. Ekonomika i menedzhment. 2021. № 4. S. 3–9.
10. Ralica S. «Migraciya: sostoyanie frontira» kak est' // Zhurnal frontirnyh issledovaniy. 2021. № 2. S. 11–15.
11. Yakushenkov N.S. Frontir kak kul'turnaya paradigma // Kaspiyskiy region: politika, ekonomika, kul'tura. 2015. № 1 (42). S. 288–298.
12. Kostornichenko V.N., Sirvatko P.A. Frontir: genezis, osnovnye polozheniya, razvitie (istoriograficheskiy ocherk) // SShA & Kanada: ekonomika, politika, kul'tura. 2021. № 2. S. 72–89.
13. Topchiev M.S., Dryagalov V.S. Osobennosti religioznoy transgressii na frontire // Kaspiyskiy region: politika, ekonomika, kul'tura. 2015. № 4 (45). S. 257–260.
14. Yurganova I.I. Russkaya pravoslavnaya cerkov' v Vostochnoy Sibiri: ot frontira do okrainy // Severo-Vostochnyy gumanitarnyy vestnik. 2022. № 3. S. 32–41.
15. Ovchinnikov A.V. Simvolicheskiy predel frontira: «genofond naroda» i migracii v proshlom i nastoyaschem // Zhurnal frontirnyh issledovaniy. 2020. № 2. S. 60–76.
16. Zberovskaya E.L. Sociokul'turnye aspekty osvoeniya Sibiri v kontekste teorii frontira // Vestnik KrasGAU. 2013. № 12 (87). S. 280–285.
17. Mel'nikova S.V. Chelovek frontira v sochineniyah sibirskogo pravoslavnogo duhovenstva // Literatura Sibiri v sociokul'turnom prostranstve: materialy Vserossiyskoy (s mezhdunarodnym uchastiem) nauchnoy konferencii, posvyaschennoy 100-letiyu so dnya rozhdeniya Vasiliya Prokop'evicha Trushkina / otv. red. Yu.M. Bryuhanova. Irkutsk, 2022. S. 93–102.
18. Evropeyskie issledovaniya v Sibiri // Amerikanskiy i sibirskiy frontir: materialy Vserossiyskoy nauchnoy konferencii (Tomsk, 6–8 fevr. 2001 g.). Tomsk: Izd-vo Tom. un-ta, 2001. Vyp. 3. 256 s.
19. Evropeyskie issledovaniya v Sibiri: materialy Regional'noy nauchnoy konferencii (Tomsk, 10–11 dek. 1999 g.). Tomsk: Izd-vo Tom. un-ta, 2000. Vyp. 2. 148 s.
20. Sherstova L.I. Tyurkskiy etnicheskiy komponent v sostave russkih Yuzhnoy Sibiri (XVII–XX vv.) // Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta. Istoriya. 2023. № 83. S. 176–182.
21. Kostrov N.A. Yuridicheskie obychai krest'yan-starozhilov Tomskoy gubernii. Tomsk, 1876. 117 s.
22. Maynagashev S.D. Bor'ba s shamanizmom v Minusinskom krae // Sibir'. 1913. 20 dek.
